Немо Никто открыл глаза, ощутив знакомую тяжесть в костях. Каждое утро начиналось с этой немощи, с дрожи в иссохших пальцах. Он был последним — единственным, кто еще помнил вкус хлеба, испеченного из муки, а не синтезированного, и боль от пореза бумагой. Остальные давно перестали быть просто людьми. Они смотрели на него сквозь стены своей вечности, как на диковинный экспонат.
Его жизнь стала главным зрелищем. Целыми днями камеры следили за каждым его шагом, за каждым хриплым вздохом. Зрители, эти сияющие, неторопливые существа, обожали эти кадры. Им нравилось наблюдать, как он роняет ложку или безуспешно пытается вспомнить имя своей первой собаки. Это напоминало им о чем-то далеком, почти мифическом — о конце.
Однажды к нему пришел человек. Не голограмма и не слуга-автомат, а живой посетитель с блокнотом в руках — журналист из ушедшей эпохи. В его глазах читался не праздный интерес зеваки, а настоящая, старая человеческая жажда узнать историю.
И Немо заговорил. Слова, ржавые от долгого молчания, потекли медленно, с трудом. Он рассказывал не для камер. Он говорил для этого одного слушателя о мире, где листья опадали по-настоящему, где друзья умирали, а любовь иногда заканчивалась. О времени, когда каждый день был ценен именно потому, что их было не бесконечно. Он вспоминал запах дождя на асфальте и горечь первой потери — то, что для бессмертных зрителей было просто сюжетом в их бесконечном шоу.